Биография, Дмитриев Иван Иванович. Полные и краткие биографии русских писателей и поэтов.

Дмитриев Иван Иванович. фото фотография фотка Дмитриев Иван Иванович. фото фотография фотка
Все материалы на одной странице
Материал № 1
Материал № 2
Материал № 3
Материал № 4
Материал № 5

Дмитриев, Иван Иванович

— государственный деятель и известный поэт, родился 10 сентября 1760 г. в родовом поместье, селе Богородском, Симбирской губ., в 25 вер. от уездн. гор. Сызрани, в старинной дворянской семье, ведущей свой род от князей Смоленских. Отец его, Иван Гаврилович, женат был на Екатерине Афанасьевне Бекетовой, сестре известного фаворита Импер. Елизаветы Петровны, Никиты Афанасьевича Бекетова, не чуждого литературе: в молодости он много писал стихов (напечатанных в «Собр. разн. песен», 1769—1770 гг.) и написал даже трагедию «Эдип», оставшуюся неизданной и впоследствии утратившуюся (см. Словари: Новикова, Евгения и Б. — Каменского). Когда брат ее попал «в случай», ее тоже хотели взять ко двору. Ей было еще 16 л., и она была красавицей. Но отцу ее этого не хотелось: он боялся придворных нравов. В это время присватался к ней 18-летний богатый и образованный симбирский помещик, Иван Гаврилович Дмитриев, и отец тотчас же согласился, чтобы только отклонить ее принятие ко двору. (M. А. Дмитриев: «Мелочи из запаса моей памяти», стр. 9).

На восьмом году возраста Ив. Ив. отвезен был матерью в Казань, к отцу ее, Афан. Алексеевичу Бекетову, и отдан в пансион Манженя (который был наставником также и еще двоих писателей наших: П. И. Макарова и М. Н. Муравьева) «обучаться французскому языку, арифметике и рисованию». В пансионе этом уже обучался старший брат Ив. Ив., Александр Иванович (1759 † 1798).

В 1768 г. Афан. Алексеевич, после смерти жены своей, переехал в Симбирск, к детям; туда же уговорили перебраться и Манженя. Ho, вследствие конкуренции, пансион Манженя в Симбирске скоро закрылся, и Дмитриев около года оставался без учителя, а потом отдан был в новый пансион Кабрита, где обучался языкам, франц. и немецк., русскому правописанию и слогу, истории, географии и математике. «Признаюсь», рассказывает он в «Записках», «что я до того времени считался в последнем классе (т. е. в математике) самым тупым учеником. От прежнего учителя моего, гарнизонного сержанта Концева, я только и слышал непостижимые для меня слова: искомое, делимое; видел только на аспидной доске цифры и сам ставил цифры наудачу, без всякого соображения; потом с робостию представлял учителю мою доску; он осыпал меня бранью, стирал мои цифры, ставил свои, и я спешил тщательно списывать их красными чернилами в мою тетрадку. Таким образом оканчивался каждый урок мой в математике. Но, под руководством Кабрита, я начал понимать всю важность этой науки и в три месяца успел в ней более, чем у прежнего учителя Концева в продолжение года» («Взгл. на мою жизнь», 13). Под руководством же Кабрита стал Дмитриев заниматься и «сочинением писем» на заданные темы. «Хотя и стыдно мне было иногда слышать смех учителя и старших учеников», говорит Дмитриев в «Записках», «когда я прочитывал вслух сочиненную мною нелепость, но мысль, что я учусь сочинять, и надежда научиться писать лучше успокаивали оскорбленное мое самолюбие». (Там же. 13). Вообще Дмитриев сочувственно отзывается о последнем своем наставнике; называет его «умным и добрым» и говорит, что любил «и слушать его, и ему повиноваться». Но, к сожалению, 26-летний Кабрит «платил дань слабостям своего возраста», и отец Дмитриева, испугавшись последствий «худых примеров», взял его из пансиона. «Итак», говорит Дмитриев, «на одиннадцатом году моей жизни прекратился решительно курс моего учения, когда я во франц. языке не дошел еще до синтаксиса, а в немецком остановился на глаголах» («Взгл. на мою жизнь», 14). С таким скудным запасом научных сведений Дмитриев и должен был вступить в жизнь, и он сам очень хорошо сознавал недостаточность своего образования. Когда, в 1807 г., министр народного просвещения, гр. Завадовский, по желанию государя, предложил ему занять пост попечителя Московского университета, Дмитриев с редкой добросовестностью ответил, что охотно бы на это согласился, если бы усердие заменяло сведения и дарования. «Но честь и совесть», писал он гр. Завадовскому, «обязывают меня, вопреки собственных выгод моих, искренно представить вашему сият-ву, что я, с 13 л. начав служить рядовым солдатом, не мог получить основательного понятия о науках, что я не знаю не токмо ученых языков, даже и новейших, кроме французского, но и на оном не могу изъясняться». — Поэтому, он отказался от должности попечителя, прося оставить его в должности сенатора, «не превосходящей меры его способностей» (Сев. Почт. 1865, No 277. «Матер. для биограф. И. И. Дм — ва и Н. В. Гоголя»). — По выходе из пансиона, Дмитриев продолжал занятия дома, в деревне, под руководством отца, но эти занятия, состоявшие в выучиваньи наизусть франц. и немецк. разговоров и в переводах с этих языков, наводили на него «грусть и отвращение». Единственным действительно образовательным средством служило для него, как и для многих тогдашних писателей наших, чтение. Дмитриев еще в пансионе Манженя «уже с десяти лет набил голову мечтательными приключениями», начитавшись тогдашних переводных романов: «Тысяча и одна ночь», «Шутливые повести» Скарона, «Похождения Робинзона Крузо», «Жилблаза де Сантилана», «Приключения маркиза Г***". Последнее произведение аббата Прево было даже поводом к тому, что Дмитриев выучился читать французские книги. Дочитав четвертый том, он узнал, что последних двух томов еще не было в переводе, а между тем роман его чрезвычайно заинтересовал. Один из знакомых принес ему недостававшие тома, но на французском языке. Нечего было делать: Дмитриев принялся читать с помощью лексикона и «наконец», говорит он в Записках, «этот отважный подвиг был для меня эпохою, с которой начал я читать французские книги, уже не поневоле, а по охоте, и впоследствии уже мог переводить Лафонтена» (стр. 15). Впоследствии, в пьесе «Воздушные басни» Дмитриев так вспоминал это время детского увлечения чтением:

«Утешно вспоминать под старость детски леты:
Забавы, резвости, различные предметы,
Которые тогда увеселяли нас!
Я часто и в гостях хозяев забываю;
Сижу, повеся нос; нет ни ушей, ни глаз;
Все думают, что я взмостился на Парнас,
А я... признаться вам, игрушкою играю, которая была
Мне в детстве так мила;
Иль в память привожу, какою мне отрадой
Бывал тот день, когда, урок мой окончав,
Набегаясь в саду, уставши от забав
И бросясь на постель, займусь Шехерезадой.
Как сказки я ее любил!
Читая их... прощай, учитель,
Симбирск и Волга!.. все забыл!
Уже я всей вселенны зритель,
И вижу там и сям и карлов, и духов,
И визирей рогатых,
И рыбок золотых, и лошадей крылатых,
И в виде кадиев волков».

Можно было бы думать, что чтение романов в таком раннем возрасте распалит воображение и помешает правильному нравственному развитию даровитого мальчика. Ho вышло наоборот. Жизнь в образованной и строго нравственной семье предохранила его от пагубного влияния раннего чтения романов, которое, как говорит Дмитриев в записках своих, «не имело вредного влияния на мою нравственность. Смею даже сказать, что они (романы) были для меня антидотом против всего низкого и порочного. «Похождения Клевеланда», «Приключения маркиза Г***» возвышали душу мою. Я всегда пленялся добрыми примерами и охотно желал им следовать». Это объясняется, конечно, тем, что сами романы принадлежали к бывшему тогда в моде нравоучительному направлению, требовавшему, чтобы порок был всегда наказан, а добродетель торжествовала.

Еще большее, может быть, влияние на нравственное развитие Дмитриева имело столь же раннее знакомство с русскими писателями. Родители его, живя в Петербурге, застали еще Ломоносова, и хотя не были с ним лично знакомы, но много о нем слышали и видали его (M. A. Дмитриев: «Мелочи из запаса моей памяти», 6). С Сумароковым же были лично знакомы. Мать Дмитриева была поклонницей его произведений, знала наизусть многие его стихотворения и получала от него в подарок его трагедии. Иногда она наизусть читала детям стихотворения Сумарокова, и они производили на Дмитриева сильное и глубокое впечатление. Еще сильнее затрагивали его впечатлительную душу произведения Ломоносова. Однажды, рассказывает Дмитриев в своих Записках, в деревне, в Великую Субботу, в ожидании заутрени, отец его стал читать всей семье оды Ломоносова: «Иов», «Вечернее размышление о величестве Божием» и «На взятие Хотина». Чтение это исполнило будущего поэта «священным благоговением». «Я будто расторг пелены детства», говорит Дмитриев, «узнал новые чувства, новое наслаждение и прельстился славой поэта» (стр. 17—19).

Вообще, семья Дмитриевых была сама литературная, в которой привыкли прислушиваться к голосу писателей. «Когда я был еще ребенком», рассказывает М. А. Дмитриев, «дед мой, отец И. И. Дмитриева, разговаривая со своими гостями о времени Екатерины, о ее славе, о ее учреждениях, о хорошем и худом, приходил в восторг или негодование и, смотря по этому, посылал меня достать из своей библиотеки или Державина, или Хемницера; и я, с чувством своего достоинства, читал вслух перед гостями или оду Державина, или какую-нибудь замечательную басню Хемницера. Все слушали с уважением и с живым участием» («Мелочи», стр. 49).

По переезде семейства Дмитриевых из деревни в Симбирск, учебные занятия Ивана Ивановича с отцом стали реже, и он получил более возможности предаваться чтению. «У отца моего в гостиной», рассказывает он в Записках, «всегда лежали на одном из ломберных столов переменные книги разных годов и различного содержания, начиная от «Велисария», соч. Мармонтеля, до указов Екатерины II и Петра Великого. Даже и Маргарит (поучительные слова) Иоанна Златоуста, «Всемирная история» Барония и Острожская Библия стали мне известны еще в моем отрочестве, по крайней мере, по их названиям. Мне позволено было заглядывать в каждую книгу и читать, сколько хочу» (стр. 19).

Образование и развитие, приобретавшиеся путем чтения, дополнялись семейными разговорами и беседами. Городская семейная жизнь того времени отличалась совсем другим характером, чем нынешняя. «Тогда еще не было в провинциях ни театров, ни клубов, которые ныне и в губернских городах разлучают мужей с женами, отцов с их семейством. Тогда едва ли кто понимал смысл слова рассеяние, ныне столь часто употребляемого» («Взгляд на мою жизнь», 20). Все развлечения состояли в домашних беседах и вечеринках, в кругу коротких знакомых. Время, в которое протекало детство Дмитриева, давало обильную пищу для разговоров и рассказов, и он еще ребенком наслушался разговоров о польских конфедератах, о войне с турками, о Чесменском сражении, об итальянском театре в столицах, об игре тогдашних знаменитостей, Дмитревского и Троепольской, о тогдашних писателях, Ломоносове, Сумарокове, Тредьяковском, только что начинавшем свое литературное поприще Фон-Визине, о московской чуме, о политическом перевороте 1762 года, о Бироновщине и «превратности счастия вельмож того времени». «Таким образом», замечает Дмитриев в Записках, «еще на двенадцатом году моей жизни я набирался сведениями, для меня небесполезными» (стр. 21). Из всего этого ясно, что если Дмитриев, несмотря на полное, почти, отсутствие порядочного, систематического образования, все-таки вышел человеком и образованным, и просвещенным, то этим он обязан был преимущественно той образованной, просвещенной среде, в которой родился и провел свое младенчество и первые годы отрочества.

К сожалению, мирная жизнь симбирских обывателей была вскоре нарушена разразившимся над нашими юго-восточными областями Пугачевским бунтом, и семья Дмитриевых поспешила уехать в Москву, где очутилась в довольно стесненных денежных обстоятельствах. Домашнее обучение совсем прервалось, и Дмитриев проводил свободное время за чтением русских книг, в выборе которых его руководствовал крепостной человек богатого заводчика Твердышева, Дорофей Серебряков, обучавшийся в славяно-греко-латинской академии, ученик и поклонник известного тогдашнего лирика В. П. Петрова. Чтение это познакомило Дмитриева с произведениями лучших писателей того времени: Хераскова, Майнова, Муравьева, Петрова. Интересно, что уже тогда в нем сказывался будущий преобразователь нашего стихотворного слога. Не соглашаясь с увлечением своего руководителя, Серебрякова, он находил язык Петрова тяжелым и неблагозвучным. «Мне казались даже смешными рифмы его: многочита, сердоболита, хребтощетинный, рамы, пламы и тому подобные», сообщает он в своих Записках (стр. 23). Тогда же познакомился Дмитриев в Москве и с театральными представлениями: с итальянской оперой — буф и с народными пьесами.

Еще с детства записанный, по тогдашнему обыкновению, в военную службу, солдатом в Семеновский полк, Дмитриев в мае 1774 г. был отвезен отцом в Петербург и явился, вместе с братом, в полк, где их поместили в полковую школу обучаться математике, рисованию, священной истории и всеобщей географии. Ho и в этой школе Дмитриев пробыл недолго. В конце года, для празднования мира с турками, Императрица отправилась в Москву, куда отправлено было также по одному батальону от каждого гвардейского полка. В Семеновском полку к походному батальону причислены были и многие малолетки из полковой школы, в том числе и братья Дмитриевы. В Москве окончательно прекратились учебные занятия Дмитриева, и он начал знакомиться с обязанностями военной службы. Произведенный, вместе с братом, по ходатайству дяди, сенатора Никиты Афанасьевича Бекетова, через чин прямо в фурьеры, молодой Дмитриев получил годовой отпуск и уехал с братом на родину.

Возвратившись в Петербург, Дмитриев провел несколько лет «в скучной унтер-офицерской службе, между строев и караулов». Тут вскоре (с 1777 г.) начались первые его опыты «в рифмовании», как скромно выражается он в записках. «Не видав еще ни одной книги о правилах стихосложения», говорит он, «не имев и понятия о метрах, о разнородных рифмах, о их сочетании, я выводил строки и оканчивал их рифмами: это были стихи мои. Первоначальные были большею частию сатирические. Все они брошены в огонь, коль скоро я узнал о их неправильносте» (стр. 32). Этой печальной участи избежала одна только надпись. В 1777 году Н. И. Новиков начал издавать «Санктпетербургские Ученые Ведомости» и в предисловии к 1-му номеру поместил приглашение господам российским стихотворцам сочинять надписи к личным изображениям российских ученых мужей и писателей, назвав на первый раз Феофана Прокоповича, кн. Ант. Кантемира, Поповского, живописца Лосенкова и гравера Чемезова. «Едва я прочитал этот вызов», рассказывает Дмитриев, «как вспыхнуло во мне дерзкое желание быть в числе сподвижников» (стр. 32). Из названных лиц он выбрал Кантемира, с которым уже был знаком по его сочинениям, напечатанным в 1762 г., и по «Опыту исторического словаря о русских писателях» Новикова. Сочинив надпись, он отправил ее к издателю «Ученых Ведомостей» и через неделю увидал уже ее в печати. Она появилась в 15-м N-ре, помеченном «В пятницу, марта 31 дня 1777 года», за полной подписью: «Сочинил Иван Дмитриев» и с таким примечанием редакции: «Мы сообщаем здесь еще одну Надпись, полученную нами на Страстной неделе от г. Дмитриева, с искренним нашим желанием хороших успехов в стихотворстве г. Сочинителю сей Надписи». «Самолюбие мое не помешало мне понять всю силу подчеркнутого слова», сообщает Дмитриев в своих записках (стр. 33). Таким образом, надпись эта была первым печатным произведением нашего лирика, и с этих пор он стал помещать свои произведения в журналах, но, после «неудачной» своей надписи, уже нигде не ставил своего имени. Один из его сослуживцев познакомил его слегка с правилами поэзии и посоветовал ему купить риторику Ломоносова, а потом Дмитриев познакомился с пиитикой Апол. Байбакова. Образцами в стихотворстве служили ему Сумароков и Херасков. Живя вместе с братом и следуя его примеру, он продолжал заниматься также французским языком и читать французских писателей, из которых особенно «прилепился к ветренному Дорату» (Клод Жозеф Дора [Dorax, 1734—1780] — франц. поэт. Стихотворения его «довольно изящны, но бессодержательны, изобилуют, с одной стороны, казарменными остротами, с другой — приторными комплиментами дамам». [«Энциклопед. Слов.» Ефрона, XI, 45]). За это брат называл его «невеждой» и «жалким рифмокропателем». Это так задевало нашего будущего Лафонтена, что он перестал показывать свои стихи и брату и товарищам. «Таким образом я стихотворствовал долгое время», говорит Дмитриев в записках, «не узнав, что говорят, по крайней мере, словесники о стихах моих. Писать и видеть их в печати было для меня единственным возмездием» (стр. 35).

Но вскоре Дмитриев лишился и этого возмездия. Однажды в придворном театре он разговорился с незнакомым ему господином по поводу игры актера Плавильщикова. Незнакомец бранил и игру Плавильщикова, и издававшийся им журнал «Утро», и помещенные в нем стихи: «Идиллия» и «Стихи на кончину доктора Вира» (открывшего Сорентские минеральные воды). Оказалось, что это были произведения самого Дмитриева. (Обе пьесы помещены в майской книжке журн. «Утро» 1782 г.) Претерпев эту вторичную неудачу и во второй раз услышав суд о своих стихотворениях, «я вразумился», говорит Дмитриев, «что еще рано мне выдавать мои произведения, и положил хранить их до времени под спудом» («Взгл. на мою жизнь», 37).

Но если стихи Дмитриева потерпели неудачу, то его занятие переводом с французского небольших прозаических сочинений было выгодно, по крайней мере, в материальном отношении: он отдавал эти переводы книгопродавцам, которые печатали их за свой счет, а переводчику платили, по условию, книгами, так что у него составилась порядочная русская библиотека.

В это время Дмитриев познакомился с двумя лицами, имевшими решительное влияние на его литературные занятия. В начале 1783 года, когда Дмитриев был уже сержантом, он, возвратившись домой с прогулки, застал у себя «румяного, миловидного юношу», который с приятною улыбкой вручил ему письмо от отца. Это был Н. М. Карамзин, приехавший в Петербург на службу. Он приходился свойственником Дмитриеву потому что отец его женат был (в 1770 г.) вторым браком на тетке Дмитриева, сестре его отца, воспитанной в их семействе. На этой свадьбе Дмитриев увидел в первый раз будущего своего друга, тогда еще пятилетнего мальчика. Встретившись теперь в Петербурге, молодые люди быстро подружились и в течение целого года беспрестанно виделись давая друг другу отчет в прочитанном. В начале 1784 г. Карамзин вышел в отставку и уехал в Симбирск, а оттуда в Москву, встречаясь с Дмитриевым только мельком, во время приездов последнего в Симбирск и в Москву. В разлуке между друзьями возникла переписка (с 1787 г.), продолжавшаяся засим непрерывно почти 40 лет. От этой переписки сохранились и напечатаны только письма Карамзина; ответные же письма Дмитриева, к сожалению, не сохранились. (Пис. Карамз. к Дм-ву, V²²²).

Незадолго до знакомства с Карамзиным, Дмитриев познакомился и подружился с сослуживцем своим по полку подпоручиком Фед. Ильич. Козлятевым. «Это было эпохою, с которой я начал выбираться на прямой путь словесности», читаем в его Записках (стр. 47). У Козлятева была хорошая французская библиотека, беспрестанно пополняемая, и, воспользовавшись ею, Дмитриев познакомился с сочинениями Бюффона, Даламбера, Дидро, Реналя, Мармонтеля, Тома, Ла Гарпа, Ж. Ж. Руссо, а также с лучшими французскими переводами греческих и латинских писателей. По совету Козлятева, он стал читать и учебные книги: «Об ораторском искусстве» Квинтилиана, «Курс словесности» Батте и Мармонтеля, а также книги общеобразовательного содержания: «Библиотеку образованного человека», «Три века французской словесности» аб. Саватье, записки Палиссо о французских писателях [Он был одним из самых ярых противников Дидро, энциклопедистов и Руссо и осмеивал их в своих комедиях. («Энциклопед. Слов. Ефрона», 44, 632—633)] и «Критический журнал» Клемана. Ko всем этим пособиям французской литературы присоединялась умная беседа самого Козлятева, которая одна была для Дмитриева, по его собственным словам, «училищем изящного и вкуса».

Произведенный в 1787 году в прапорщики, он получил отпуск и провел его у родителей, а в следующем 1788 году, в июле месяце отправился в поход, по случаю открывшейся войны со Швецией, и прожил четыре месяца походной жизнью на границах Финляндии, но в сражениях, по-видимому, не участвовал: «мы видели неприятелей только в положении унылых пленников», сообщает он в «Записках». В конце года он, вместе с гвардейскими батальонами, невредимо возвратился в Петербург. В следующем году он опять ездил на границу Финляндии, но уже с мирною целью — навестить старшего брата. Поездка эта важна в жизни Дмитриева тем, что дала повод к знакомству его с Державиным. Описывая в своей поденной записке одно красивое местоположение, он включил в это описание стихотворное обращение к Державину, стихотворения которого знал еще с 1776 г., со времени выхода Ниталагайских од. С тех нор он усердно читал произведения Державина, появлявшиеся и отдельно, и в журналах: «СПб-ий Вестник» и «Собеседн. Любит. росс. слова» Восхищался ими, ставил их по силе, живописи, свежести и самобытности выше произведений всех других тогдашних стихотворцев, но имени автора не знал, так как Державин в то время сочинений своих не подписывал. «Наконец я узнал об имени прельстившего меня поэта», рассказывает он в Записках; «узнал и самого его лично; но только поглядывал на него издали во дворце с чувством удовольствия и глубокого уважения» («Взгл. на мою жиз.", 53). Написанное им стихотворное обращение к Державину послужило поводом к личному между ними знакомству. Знакомый Дмитриеву родственник Державина, П. Ю. Львов, переписал эти стихи и показал их Державину. Последний пожелал познакомиться с их автором. Дмитриев долго «совестился представиться знаменитому певцу в лице мелкого и еще никем не признанного стихотворца». Наконец, настойчивое приглашение Державина победило эту застенчивость, и Дмитриев, в сопровождении П. Ю. Львова, отправился к поэту, «с которым желал и робел познакомиться». Принятый радушно и ласково, он через две недели сделался коротким знакомцем в доме Державина и стал бывать у него почти каждый день. «Со входом в дом его», говорит Дмитриев в Записках, «как будто мне открылся путь и к Парнасу» (стр. 57). До сих пор он был лично знаком только с двумя стихотворцами: Е. И. Костровым и гр. Д. И. Хвостовым. В доме Державина он познакомился с И. Ф. Богдановичем, Ив. Сем. Захаровым, Н. А. Львовым, Ф. П. Львовым, А. Н. Олениным, Д. И. Фон-Визиным и В. В. Капнистом.

Знакомство Дмитриева с Державиным произошло в 1790 г. В октябрь 1790 г. приехал в Петербург Карамзин, возвращавшийся из-за границы, и Дмитриев поспешил познакомить его с Державиным. Карамзин возвратился с довольно смелым для того времени замыслом: не вступая в службу, посвятить себя исключительно литературной деятельности и уже лелеял в голове мысль о новом журнале. Эту мысль он поспешил сообщить и другу своему Дмитриеву, и новому знакомцу — Державину. Последний отнесся к литературному предприятию Карамзина очень сочувственно и обещал быть сотрудником, а Дмитриев, успевший уже показать Карамзину все написанные им в последние годы, но нигде не напечатанные «безделки», и уступая его желанию, отдал ему их «для подкрепления на первый случай журнального его запаса». Действительно, с первых же книжек «Московского Журнала» стали в нем появляться стихотворения Дмитриева, которые, однако, как он сам говорит, «были едва ли не ниже посредственных». Но это не совсем справедливо. Между ними есть, напрель, стихотворение: «К***. О выгодах быть любовницею стихотворца» (помещенное в 1-й ч. «Моск. Журн», 1791), которое уже предвещает будущего автора сатиры «Чужой толк». Признаваясь Прелесте в любви и прельщая ее честью быть возлюбленной поэта, автор иронически говорит:

«Или не знаешь ты, что властен дать он то,
Пред чем богатство, власть, корона,
Все блага мира — вздор, ничто.
Поэт, примером я, едва воспламенится,
И вмиг в уме его тьма, тьма чудес родится.
В минуту он тебя в богиню претворит
И всех тебе сердца навеки покорит;
Он тотчас даст тебе усмешку, взгляд Авроры,
Гебеи молодость, прекрасную тень Флоры
И всех умильностей и прелестей собор,
Какими Грации блистают и Венера.
Распустишь волосы свои пред туалетом
Когда бы ни было, зимой ли то иль летом,
Тотчас Зефир готов их кудри развевать
И, прохлаждая, целовать».
Даже смерть не должна страшить Прелесты:
«Прелеста! ты умрешь, но жив останусь я!
Любовник страстный твой в элегии восстанет,
Растреплет волосы и в море слез потонет;
Все скажет, что сказать Овидии могли.
И ты бессмертною пребудешь на земли».

Но если Прелеста останется к нему равнодушной и не ответит ему взаимным чувством, то автор стращает ее такою угрозой:

«Другую полюблю, другую и прославлю».

С ²V части «Московского Журнала» начался, как говорит Дмитриев, новый период в его литературной деятельности, разумея под этим то, что с этих пор началась его литературная известность. В V-й части напечатана была его сказка: «Модная жена», содержанием которой послужил народный анекдот о хитрой жене, обманувшей кривоглазого мужа. В сказке Дмитриева роль мужа играет Пролаз, который

"...в течение полвека
Все полз, да полз, да бил челом
И, наконец, таким невинным ремеслом
Дополз до степени известна человека,
То есть, стал с именем — я говорю ведь так,
Как говорится в свете —
То есть, стал ездить он шестеркою в карете».

В отсутствие Пролаза к его молодой жене пришел любовник Миловзор, и влюбленная парочка уединилась в диванную.

«Диван для городской вострушки,
Когда на нем она сам-друг,
Опаснее, чем для пастушки
Средь рощицы зеленый луг.
И эта выдумка диванов,
По чести, месть нам от султанов».

Кончается также, как и в народной сказке: находчивая жена закрывает неожиданно явившемуся кривоглазому мужу здоровый глаз и этим дает любовнику возможность незаметно уйти. Сказка эта была замечена, и в действующих лицах узнали очень распространенные в тогдашнем обществе типы.

Карамзин сообщал своему другу: «Модная жена» очень понравилась нашей московской публике, и притом публике всякого разбора (Пис. к Дм. 16). В другом письме он уведомлял его: «Твои пьесы нравятся умным читателям» (стр. 18).

Еще большую славу доставило Дмитриеву другое стихотворение: «Голубок», напечатанное в V²-й ч. «Москов. Журн.» По своему до приторности сентиментальному тону оно пришлось п?сердцу тогдашним сентиментально настроенным читателям, было заучиваемо наизусть, положено на музыку и распеваемо во всех гостиных. Карамзин писал Дмитриеву 18 июля 1792 г.: «Херасков Сизого Голубка твоего называет прекраснейшей пьесой. Это уверяет меня, что он имеет хороший вкус» (Пис. к Дм. 29). Вообще, сотрудничество в изданиях Карамзина было лучшим временем в поэтическом творчестве Дмитриева. Особенно плодотворен был для него 1794 год. Дмитриев провел его на родине, в Сызрани, и в странствовании по Низовому краю и тут написал лучшие свои вещи: «Искатели фортуны», «К Волге», «Воздушные башни», «Причудница», «Чужой толк», «Послание к Державину, по случаю кончины первой его супруги», «Ермак», «Глас патриота» (на взятие Варшавы Суворовым). Последнее стихотворение, посланное Дмитриевым к Державину вместе с «Посланием», было представлено последним императрице и, по ее приказанию, напечатано за счет кабинета. «Знаешь ли, любезный», писал Дмитриеву Карамзин (из Москвы, 8 ноябрь 1794 г.), «что твой «Глас патриота» напечатан в Петербурге и ходит там и здесь под именем Державина?» (Пис. Кар. к Дм. 51). Сатира «Чужой толк» нанесла меткий удар тогдашним одокропателям и послужила явным признаком перехода от искусственной напыщенности ложноклассицизма к более естественному, хотя и приторному в своих крайностях, сентиментализму. Сказка «Причудница», отличающаяся необыкновенною для того времени легкостью и естественностью стихотворной речи, есть, собственно, перевод пьесы Вольтера «La Bequeule». Ho тогдашняя критика поставила ее выше оригинала. А. Ф. Воейков, в своей критической статье о сочинениях Дмитриева, говорил, что в «Причуднице» он «далеко превзошел Вольтера» и «одержал над ним знаменитую победу» (Цветник, 1810, No 10). Об оде «Ермак» и о стихотворении «К Волге» Карамзин писал своему другу: «Сердечно благодарю тебя за стихи К Волге и за Ермака. И ту и другую пьесу читал я с великим удовольствием, не один раз, а несколько. Браво! Вот поэзия. Пиши так всегда, мой друг» (Пис. к Дм., 50). «Московский Журнал» Карамзина, в котором помещено 42 пьесы Дмитриева, выходил только два года (1791—1792) В 1794 и 1795 гг. Карамзин издал альманах «Аглая» (2 части), в котором напечатана только одна пьеса Дмитриева, а в промежутке между изданием первой и второй части «Аглаи» Карамзин напечатал сборник своих произведений, под заглавием «Мои безделки» (Москва, 1794, 2 ч.). Последовав его примеру, и Дмитриев издал первое собрание своих стихотворений, которое, в ответ своему другу, назвал «И мои безделки» (Москва, 1795). Печатанием этого сборника занялся Карамзин, который писал Дмитриеву 11 июля 1795 г.: «Твои приятные и скромные Безделки отпечатаны; думаю, что уже и публикованы. По возвращении в Москву сделаю счет с Клаудием (книгопродавцем) и перешлю к тебе сколько-нибудь денег» (Пис. к Дм., 56). «Это издание достопамятно для меня тем», сообщает Дмитриев в Записках, «что приобрело мне лестное знакомство с почтенным обер-камергером — Ив. Ив. Шуваловым. Меценат Ломоносова еще обращал приветливый взгляд и к позднейшему поколению наших поэтов» («Взгл. на мою жизнь. 76)."

В изданном вслед за сим альманахе Карамзина «Аониды» (3 ч. 1796—99 гг.) помещено во 2 и 3 ч. двадцать пять стихотворений Дмитриева, написанных, вероятно, гораздо раньше, ибо он сам говорит, что в это время писал мало. Попав в военную службу не по склонности, а по существовавшему в то время обычаю, Дмитриев тяготился ею и с нетерпением ждал последнего в гвардии чина капитана, который и получил, наконец, 1-го января 1796 г. В этом новом чине он командовал гренадерской ротой во время крещенского парада, а вскоре за сим отпросился в годовой отпуск, с твердым намерением в следующий год выйти в отставку и переселиться в Москву, «к умножению московских бригадиров» (Взгл. на мою жизнь, 125). Последовавшая 6 ноябрь 1796 г. кончина Императрицы Екатерины II застала его еще в отпуске и вынудила тотчас возвратиться в Петербург, где он, сказавшись больным, подал прошение об отставке и через неделю получил ее с повышением, ибо уволен был с чином полковника и с правом ношения нового мундира. Он уже мечтал о прелестях независимой жизни, как вдруг, вместе с сослуживцем своим, штабс-капит. В. И. Лихачевым, был неожиданно арестован по обвинению в злоумышлении на жизнь Государя. Вскоре обнаружилось, что это была проделка крепостного человека брата Лихачева, надеявшегося ложным доносом добиться свободы. Император торжественно, посреди генералитета и офицерства, объявил о невинности заподозренных, поцеловал их и пригласил к обеденному столу. Понятно, что об этом происшествии пошли в городе разговоры, и Дмитриеву пророчили разные награды; говорили даже, будто он будет назначен статс-секретарем. Между тем, сам Дмитриев «только и желал быть московским цензором книг, но, когда задумал просить об этом месте, оно уже было занято» (Взгл. на мою жизнь, 132). Наконец, по ходатайству наследника, он получил место за обер-прокурорским столом в сенате, с правом считаться по-прежнему полковником и ходить в мундире. A вскоре назначен был товарищем министра в новоучрежденном департаменте уделов и обер-прокурором сената. Не считая себя подготовленным к занятию такой трудной и важной должности, Дмитриев, еще до подписания указа, «имел смелость говорить генерал-прокурору, что отнюдь не заслуживает столь важного звания». — «Такого же мнения был и отец мой», прибавляет он в Записках, «вместо приветствия с местом, он журил меня, думая, что я сам домогался получить его» (Взгл. на мою жизнь, 135).

Вступив, после многолетней военной службы, в гражданскую, Дмитриев очутился в совершенно непривычной для него обстановке. «Я будто вступил в другой мир», рассказывает он в Записках, «совершенно для меня новый. Здесь и знакомства, и ласки основаны по большей части на расчетах своекорыстия; эгоизм господствует во всей силе; образ обхождения непрестанно изменяется, наравне с положением каждого. Товарищи не уступают кокеткам: каждый хочет исключительно прельстить своего начальника, хотя бы то было за счет другого; нет искренности в ответах: ловят, помнят и передают каждое неосторожное слово» (стр. 144—145).

Это и заставило его сказать, что с переходом в гражданскую службу «начинается ученичество мое в науке законоведения и знакомство с происками, эгоизмом, надменностью и раболепством двум, господствующим в наше время, страстям: любостяжанию и честолюбию» (стр. 134). Это печальное замечание Дмитриева подтверждается свидетельством другого современника, Болотова. «Всем известно», говорит он, «что сенат завален был толиким множеством дел, и производство и решение оных происходило столь медленно, что не было никому почти способа дождаться решения оного, буде не имел кто каких-нибудь особливых представителей или довольного числа денег для задаривания и подкупления тех, которым над производством оных наиболее трудиться надлежало. Бесчисленное множество челобитчиков живало всегда безвыездно в Петербурге, и многие из них проживались и проедались до сущего разорения, а, несмотря на все, решения своих дел никак иногда добиться и дождаться не могли. A от самого того и происходило то пагубное следствие, что все апелляции в сенат, по судным своим делам, как огня боялись... ибо удостоверены были в том, что нужно было только какому делу попасться в сенат, как и пошло оно на бесконечные века, и решения оного не иначе, как через несколько лет, дождаться было можно»; иные сенаторы «лет по пяти сряду в сенат не приезжали и не заглядывали в оный», «лихоимство вкралось во все чины до такого высокого градуса, что никто не хотел ничего без денег делать, и все вообще шло на деньгах и на закупании» (Пам. протекш. врем., ч. II, 115—117). Третий департамент сената, в который назначен был Дмитриев, заведовал делами Малороссии, Польского края, Лифляндии, Эстляндии, Финляндии и Курляндии и должен был руководствоваться, кроме великороссийских законов, Литовским Статутом, Магдебургским правом и другими местными узаконениями на шведском, немецком и латинском языках. Из всех этих узаконений переведены были на русский язык только земское уложение, Литовский Статут и Магдебургское право; «но переведены едва ли словесником», замечает Дмитриев, «в верности никем не засвидетельствованы, переписаны дурным почерком, без правописания, от долговременного и частого употребления затасканы и растрепаны» (Взгл. на мою жиз., 136). Прочие законы хранились в оригиналах и для пользования ими необходимо было прибегать к помощи переводчиков, «ибо заведовавший польскими делами не знал польского языка, а остзейских провинций и Курляндии — ни немецкого, ни латинского» (там же).

Познакомившись с таким положением вещей, Дмитриев немедленно представил генерал-прокурору о необходимости проверить и исправить существующие переводы, перевести то, что еще не было переведено, и все это напечатать, но это представление осталось без последствий. Претерпев, кроме этой неудачи, много и других неприятностей по службе, Дмитриев вышел в отставку (30 декабрь 1799 г.), с чином тайного советника, и переселился в Москву, где купил себе деревянный домик с небольшим садом, у Красных ворот, «и возобновил авторскую жизнь». Она прервалась на время частью по недостатку времени, уходившего на хлопотливые занятия по службе, частью, может быть, и потому, что короткое царствование преемника Екатерины II вообще мало было способно вдохновлять писателей. Резкая перемена от свободы и благодушия Екатерининского времени к строгой и крутой требовательности ее преемника поселила повсюду состояние страха, недоумения, неуверенности в завтрашнем дне и подавленности духа. События во Франции заставляли принимать строгие меры против наплыва революционных идей, и цензурные стеснения доведены были до крайности. «Книгопродавцы наши не получили еще ни одной книжки нынешним летом», писал Карамзин Дмитриеву 6-го июля 1797 г. «Слышно, что нынешние цензоры тому причиною и что все присланные из чужих краев книги лежат в Рижской и Петербургской таможнях» (пис. к Дм-ву, 79).

Дмитриев, наравне с другими, конечно, очутился в таком же подавленном состоянии духа, при котором самостоятельная литературная деятельность почти невозможна, и посему намерен был, выйдя в отставку, заняться переводами. Но Карамзин поспешил разочаровать его: «Я рассмеялся твоей мысли жить переводами! Русская Литература ходит по миру, с сумою и с клюкою: худая нажива с него!» (Пис. к Дм-ву, 95). Из другого его письма узнаем, что и тут главной причиной являлась тогдашняя цензура, не дозволявшая переводить классических писателей: Демосфена, Цицерона, Саллюстия, потому что они были республиканцами. Это заставило Карамзина даже сказать, что если бы нужда не заставляла его иметь дело с типографией, то он, «положив руку на алтарь муз и заплакав горько, поклялся бы не служить им более, ни сочинениями, ни переводами». — «Странное дело! У нас есть академия, университеты, а литература под лавкою!", с горечью восклицает он (Пис. к Др-ву, 97). И очутилась она там потому, что «цензура, как черный медведь, стоит на дороге: к самым безделицам придираются» (там же, 99). Рижская цензура остановила немецкий перевод «Писем русского путешественника» (Пис. Кар. к Дм., 115), а московская не пропускала, при новых изданиях, уже напечатанных произведений Карамзина без помарок и пропусков, так что, выйдя из продажи, они могли сделаться редкостью, и тогда Карамзин, как автор, мог «исчезнуть заживо»; но, «умирая авторски, восклицаю: да здравствует российская литература!» остроумно заканчивает Карамзин свой печальный рассказ (Пис. к Дм-ву, 103—104).

Возобновив авторскую жизнь, Дмитриев возобновил и литературные знакомства, проводя время в беседах с И. П. Тургеневым, M. M. Херасковым, В. Л. Пушкиным, В. В. Измайловым и В. А. Жуковским.

С воцарением Имп. Александра I «литературные обстоятельства переменились, наконец, к лучшему... Цензура обещала быть не столь строгою, как прежде. Печать не представляла более опасностей. Книгопродавцы и типографщики приступили к Карамзину с убеждениями издавать журнал, надеясь получить большие выгоды через любимого публикою писателя, который так долго молчал и которого так желала она читать» (Погодин: Карамзин, I, 337—338). Так возник лучший журнал того времени — «Вестник Европы», издававшийся Карамзиным два года, в 1802 и 1803 гг. С возобновлением литературной деятельности Карамзина усилилась и литературная производительность Дмитриева. «Кажется, будто мне суждено было тогда только воспламениться поэзией, когда Карамзин издавал журнал», замечает Дмитриев в Записках (стр. 80). Действительно, в Вест. Евр. 1802—3 гг. помещено шестнадцать стихотворений Дмитриева и в числе их десять басентябрь С переходом Вестника Европы в другие руки и с прекращением литературной деятельности Карамзина, и Дмитриев писал уже редко и мало: «Карамзин перестал на меня действовать», говорит он в Записках (стр. 189). A вскоре, в 1810 г., при назначении Дмитриева на должность министра юстиции, литературные его занятия совсем прекратились.

Пробыв шесть лет в отставке, Дмитриев назначен был, 6 февраль 1806 г., сенатором в шестой (московский) департамент. В том же году, 18-го ноябрь, он награжден был орденом Св. Анны 1-й степ. В звании сенатора он не раз исполнял разные важные поручения. В 1807 году ему поручено было наблюдать за сбором земского ополчения в губерниях: Костромской, Вологодской, Нижегородской, Казанской и Вятской. В том же году ему предложено было занять место попечителя Московского университета, после смерти М. Н. Муравьева. Но Дмитриев, сознавая недостаточность своего образования и не желая играть роль «вороны в павлиньих перьях» («Взгл. на мою жиз.", 155), добросовестно отказался (ответ его гр. Завадовскому приведен уже нами выше). В начале 1808 года он отправлен был в Рязань произвести следствие о злоупотреблениях по тамошнему питейному откупу. За исполнение этого поручения Государь приказал объявить ему свое особенное благоволение. В конце того же 1808 г. ему вновь поручено было «исследовать втайне поступки Костромского губернатора Пасынкова», за что он удостоился благоволительного рескрипта и пожалования по 3000 p. столовых денег ежегодно. В конце 1809 года он получил высочайший рескрипт, в котором сказано было, что Государь, «найдя нужным изъясниться с ним о предметах, в коих опытность его может быть полезна государству», желает, чтобы он прибыл к новому году в Петербург. Поспешив исполнить это лестное для него повеление, он прибыл в Петербург накануне Крещения (1810 г.) и в тот же день узнал из газет о назначении его членом Государственного Совета, а на другой день, при представлении Государю, он назначен был министром юстиции.

«При первом обзоре всех частей моего министерства», рассказывает Дмитриев в своих записках, «я уже видел, что многого недостает к успешному ходу этой машины: излишние инстанции, служащие только к проволочке дел и в пользу ябеднических изворотов; недостаточное назначение сумм на содержание судебных мест, особенно же палат гражданских и уголовных; определение чиновников к должностям большею частью наудачу, по проискам или через покровительство; неравенство в жалованье и производстве в чины: палатские председатели оставались и за выслугою узаконенного срока по несколько лет без повышения, между тем как молодые люди, числящиеся только в службе при министерствах, летели из чина в чин, даже и без выслуги лет, и награждаемы были знаками отличия. С тою же беспечностью определяемы были в сенат обер-прокуроры и обер-секретари, первые большею частью молодые люди из придворной или военной службы, благовоспитанные, но неопытные и поваженные к изощрению себя более в снискании выгодных связей и покровительства для получения знаков отличий. Последние поступали также отовсюду; испещрены были второстепенными орденами, но некоторые из них не умели порядочно составить даже «неважного определения» (183—184).

Во время своего министерства Дмитриев старался произвести разные улучшения. Прежде всего, желая «охранить достоинство» сената и «возвратить ему прежнюю важность», он предложил некоторые, весьма существенные дополнения к существовавшему постановлению о сенате. Для распространения юридического образования он признавал весьма полезным учредить в разных городах училища законоведения для дворянских, купеческих и мещанских детей. Но все это так и осталось только предположением, так как все нововведения отложены были до рассмотрения проекта преобразования сената. Ему удалось только ввести правильное распределение занятий по департаментам сената (Оп. биогр. генер. — прокурор. и мин. юстиц. Ж. Мин. Юст. 1864, II, 121). Гораздо больше простора для нововведений было ему в министерстве. Здесь он принял меры к ускорению делопроизводства и к устранению злоупотреблений при чинопроизводстве, а также очистил департамент министерства юстиции «от приказных трутней, причисленных к нему не для службы, а единственно для получения даром чинов и отличий» («Взгл. на мою жизнь». 187—188). Обратив внимание на торги по винному откупу, он увеличил доход казны на несколько миллионов, за что получил от Государя орден Св. Александра Невского и единовременно 50000 руб., хотя сам признает, что в этом деле вся честь принадлежала усердию и опытности министра финансов. Засим он не забыл и так хорошо ему знакомого вопроса об издании переводов местных узаконений и по его распоряжению проверен, исправлен и напечатан был в 1811 г. перевод Литовского Статута. Сверх того, по его мысли учреждена была Комиссия для рассмотрения переводов уложения Грузинского царя Вахтанга и Комиссия для рассмотрения неоконченных дел Финляндии, причем уничтожена была Коллегия финляндских дел (там же, 123).

С течением времени у него вышли большие неприятности с управляющим канцелярией Комитета министров, статс-секретарем Молчановым, и некоторыми другими сановниками, и это заставило его подать в отставку. Правда, он мог бы еще удержаться, если бы прибегнул к помощи всесильного в то время гр. Аракчеева. Но, «имев уже однажды свободный доступ к Государю, по званию министра», говорит он в Записках, «я не мог решиться на принесение оправданий моих через посредника. Мне легче было расстаться со своим местом, чем занимать оное с потерянием прав своих и возможности быть вполне полезным»(«Взгл. на мою жизнь», стр. 230). Вообще, он руководствовался правилом: «служить Государю и Отечеству, и никому более, любить исправность в отправлении должности, а не влюбляться в место и не жалеть о его потере. После того кто же мог быть для меня страшен?» восклицает он в Записках. «Для чего мне было унижать себя угодливым раболепством и метаться от одного к другому?» (там же, 201—202). 29 август 1814 г. Дмитриев получил увольнение от должности министра юстиции с пенсией 10000 руб. асс. На прощальной аудиенции Император, очень милостиво приняв его, спросил, держа с ласковым видом за руку: «даешь ли слово со временем опять сойтиться?» Но Дмитриев откровенно ответил, что он столько перенес неприятностей, что никак не смеет обязать себя словом. Выйдя в отставку, он переселился опять в Москву, куда прибыл 22 сентябрь 1814 г. Там, еще в конце 1812 года, он купил себе место у Патриаршего пруда, в приходе Св. Спиридона, и приступил к постройке дома. Дом этот построен был по проекту известного архитектора, А. Л. Витберга, автора первоначального проекта храма Христа Спасителя, на Воробьевых горах. Проект этот и послужил поводом к их знакомству. «Ив. Ив. Дмитриев, слыша о моем проекте, желал его видеть», рассказывает А. Л. Витберг в своих Записках, «был у меня, и я вполне увидел, как душа поэта всегда сильно сочувствует всякой мысли высокой и живой. С того времени мы остались знакомыми; наконец он просил меня помочь в расположении его дома, и по моему проекту был выстроен он у Спиридония» (Рус. Стар. I, 24). О наружности этого дома можно судить по отзыву Карамзина, который писал Дмитриеву 30 марта 1814 г.: «Я видел твое новое строение: оно красиво» (Пис. к Дм-ву, 179). Другой очевидец, П. Мельгунов, называет этот дом «прекрасным отелем в коринфском стиле» (Очерки русск. литер. Кенига, 62). Из слов другого письма Карамзина (9 сентябрь 1814 г.) можно заключить и о его размерах: «Дом твой уже в шляпе и не боится осенних дождей: стоит гигантом и смотрит вокруг себя на пустыри», (там же, 186). В настоящее время его, кажется, уже не существует. В 1816 г. на Дмитриева возложено было новое и уже последнее поручение: он был назначен Председателем комиссии для пособия жителям Москвы, потерпевшим от нашествия неприятеля. Всего комиссией рассмотрено было 20959 прошений, из коих на удовлетворение 15320 израсходовано было 1391280 руб. За исполнение этого поручения Дмитриев награжден был в 1819 г. чином действ. тайн. советника и орденом Св. Владимира 1-й степени. Вообще, Имп. Александр I, которого Дмитриев называет в записках первым и единственным своим покровителем, постоянно был к нему очень расположен и необыкновенно милостив. Когда в 1822 году он приехал ненадолго в Петербург по своим частным делам, Император оказал ему милости, «необыкновенные для частного человека»: в Царском Селе ему отведен был для временного пребывания один из китайских домиков, в ближайшем соседстве с Карамзиным; 22 июля, в день тезоименитства вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны, для Дмитриева приготовлены были в Петергофе покои в дворцовом доме, назначенном для помещения членов Государственного Совета. Последние годы жизни Дмитриев мирно и спокойно прожил в Москве, в своем доме, окруженный уважением образованного общества, как один из лучших писателей своего времени и как заслуженный государственный деятель. Скончался он 3-го октябрь 1837 года, на 78-м году от рождения, и погребен в Донском монастыре. Он был членом: Российской Академии (с 1797 г.), Общества Любител. Росс. Слов. при Москов. Унив. (с 4 мая 1812 г.), СПб-ой Дух. Академии (с 13 август 1814 г.), Физико-Медиц. Общества при Москов. Унив. (с 13 декабрь 1816 г.), Общества Любит. Коммерч. знаний (с 12 март 1817 г.), Библиотеки при Дворц. Штабе (с 22 июня 1817 г.), Военного Общества при Главн. Дворц. Штабе (с 22 июня 1817 г.), Общ. Истор. и Древн. Росс. при Москов. Унив. (22 сентябрь 1817 г.), Казанского Университета (с 4 август 1818 г.), Общ. учреждения училищ по методе взаимного обучения (с 23 февраль 1819 г.), Харьков. Университета (с 30 июня 1819 г.). Сверх того Росс. Академия в 1823 г. поднесла ему золотую медаль, а СПб. Вольное Общество Люб. Росс. Словесности избрало его в 1818 г. своим попечителем.

Хотя он прожил на свете довольно долго, но, как писатель, оставил после себя очень незначительное, по количеству, наследство. Его литературная деятельность продолжалась всего тридцать три года (с 1777 по 1810 г.). Но из этого промежутка времени приходится почти исключить подготовительные четырнадцать лет, когда он писал почти без всяких теоретических сведений, почти без руводства, при самой неблагоприятной, казарменной обстановке, «между строями и караулами, в обращении с товарищами почти необразованными, в уголке тесного, низменного домика, в шуму входящих и выходящих, не быв почти никогда, ниже на две минуты, в совершенном уединении» («Взгл. на мою жизнь». стр. 91).

Следовательно, серьезная поэтическая деятельность его продолжалась всего девятнадцать лет, усиливаясь всякий раз, когда друг его Карамзин выступал на журнальное поприще. И действительно, их связывала не одна только личная дружба, но и общность литературного направления. Недаром имена их в нашей литературе остались навсегда неразлучными. Как Карамзин сделал дальнейший шаг к усовершенствованию нашего прозаического литературного языка, так Дмитриев сделал то же самое для языка стихотворного и был, таким образом, учителем для последующего поколения писателей. В 1823 г. Жуковский, посылая Дмитриеву в подарок портрет Гете, писал ему: «Принося вашему высокопр-ву этот подарок, я некоторым образом плачу долг благодарности: ваши стихи Размышление по случаю грома, переведенные из Гете, были первые выученные мною наизусть в русском классе, и первые же мною написанные стихи (без соблюдения стоп) были их подражанием. Итак мне прилично подарить вас портретом Гете. Вы мой учитель» (Русск. Арх. 1866, стр. 1633). В 1837 г., посылая ему экземпляр нового издания своих сочинений и поэму Ундину, Жуковский писал: «Прошу учителя принять благосклонно приношение ученика» (там же, стр. 1641). Прекрасно, хотя и кратко определены литературные заслуги Дмитриева Белинским. По его словам, Дмитриев «был в некотором отношении преобразователь стихотворного языка, и его сочинения, до Жуковского и Батюшкова, справедливо почитались образцовыми. Впрочем, его поэтическое дарование не подвержено ни малейшему сомнению. Главный элемент его таланта есть остроумие, посему «Чужой толк» есть лучшее его произведение. Басни его прекрасны, им недостает только народности, чтобы быть совершенными. В сказках же Дмитриев не имел себе соперника. Кроме сего, его талант возвышался иногда до лиризма, что доказывается прекрасным его произведением «Ермак», и особенно переводом, подражанием или переделкою (назовите как угодно) пьесы Гете, которая известна под именем «Размышления по случаю грома» (Соч., ², 61). «Вообще», говорит он в другой статье, «в стихотворениях Дмитриева, по их форме и направлению, русская поэзия сделала значительный шаг к сближению с простотою и естественностью, словом с жизнью и действительностью» (Соч., VIII, 123).

Как человека, прекрасно охарактеризовал Дмитриева Погодин: «В ранге действ. тайн. советника, он любил литературу; с тремя звездами, он приезжал во всякое ученое собрание; министр юстиции, он оставил после себя только шестьсот родовых душ; русский помещик — без долгов; поэт, умолкнувший вовремя; старик, с которым всегда приятно было проводить время, приветливый, ласковый» («Взгляд на мою жизнь», стр. 306).

Библиографический указатель.

I. Отдельно изданные сочинения И. И. Дмитриева.

По словам M. А. Дмитриева, первыми литературными опытами И. И. Дмитриева были Перевод небольшой статьи Маркса: «Философ, живущий у хлебного рынка». СПб. 1777.—2-е изд. СПб. 1786—12-е. Перевод с франц. статьи: Жизнь графа Н. И. Панина. СПб. 1787. 12°. 2-е изд. СПб. 1792; 3-е. Москва, 1829. Послание Попа к доктору Арбутному. СПб. 1793. Глас патриота. СПб. 1794. Стихи на разбитие Костюшки. СПб. 1795. 4°. Стихи на случай Священ. коронования Е. И. В. Императора Александра I. Москва. 1801. 12°. То же. Москва. 1801. 4°. Путешествие N. N. (В. Л. Пушкина) в Париж и Лондон. Москва. 1807, 32°. (Перепечатана в Современ. 1856. No 8). Взгляд на мою жизнь. Записки Д. Т. Сов. И. И. Дмитриева. В 3 ч. Москва. 1866 (изд. племян. его М. А. Дмитриевым). В приложениях помещены: Грамоты на ордена, дипломы на звание члена разн. учен. обществ и Высоч. рескрипты, полученные И. И. Дмитриевым. Письма Погодина о кончине Дмитриева и Слово при погребении его, произнесентябрь священ. А. Петровым. До выхода в свет этих записок, отрывки из них были помещены: в Истории Пугачев. бунта, A. С. Пушкина (рассказ о казни Пугачева), в Москвитянине 1841 и 1844 г., в Русск. Вестн. 1860 и СПб. Вед. 1863.

II. Собрания сочинений И. И. Дмитриева.

И мои безделки. Москва. 1795, 12°. То же. Москва. 1795, 8°. Отличается от предыдущего форматом, бумагой, шрифтом и виньетками. Басни и сказки. СПб. 1798, 12°. Сочинения и переводы, 3 ч. Москва. 1803—1805, 8°. Басни. Изд. 3-е. Исправл. и умножен. СПб. 1810, 8°. То же. СПб. 1810, 4°. Сочинения и переводы. Изд. 4°. Москва. 1814, 8°. То же. Изд. 5-е. Исправл. и умножен. Москва. 1818, 8°. То же (Стихотворения), изд. 6-е. Исправлен. и уменьшен. СПб. 1828, 8°. С портретом автора и статьей кн. П. А. Вяземского о жизни и сочинениях И. И. Дмитриева. (Она помещена также в собр. соч. Кн. Вяземского). Извлечение из этой статьи было помещено в Jahrbucher fur Slavische Litteratur, von Iordan, 1844, NoNo 7 и 8. Портрет и сочинения И. И. Дмитриева, в Собран. образц. сочин. и перевод. в стих. и прозе. Изд. Общ. Люб. Отеч. Слов. СПб. 1817. Избранный песенник для прекрасных девушек и любезных женщин. Москва, 1820, 2 ч. Апологи в четверостишиях. Москва, 1826. Басни и апологи. СПб. 1838, с портретом автора. Дешевая библиотека, No 62. Сказки, басни и апологи И. И. Дмитриева. С биографией и портретом автора. СПб. 1888, 16°. Изд. А. С. Суворина. Сказки, басни и апологи И. И. Дмитриева. С портрет. автора. Москва. 1891. Изд. Сытина Собрание сочинений русских баснописцев. Изд. журн. «Родина». СПб. 1893. Сочинения И. И. Дмитриева. Ред. и примеч. А. А. Флоридова, 2 ч. СПб. 1895. Изд. книгопрод. Я. Соколова. Было издано, как приложение к журн. «Север» 1893 г. Избранные стихотворения И. И. Дмитриева. Изд. И. Глазунова. СПб. 1896, 8°. (Русск. классн. библ-ка, издаваемая под ред. А. Н. Чудинова). Избранные басни И. И. Дмитриева (1760—1837). Изд. И. Ф. Жиркова. Москва. 1898, 8°.

II². Биографические и критические статьи об И. И. Дмитриеве.

О предках и родственниках его, Бекетовых: 1. Бантыш-Каменский. Словарь достоп. людей. 2. Митроп. Евгений. Слов. светск. писат. 3. Справочн. Энциклопедич. слов. Старчевского. 4. Энциклопедич. слов. Ефрона. 5. А. Яровский. В Сборнике статистич. и историч. матер. о Симбирск. губ. на 1868 г. — стр. 165—186. 6. М. А. Дмитриев. Мелочи из запаса моей памяти. Москва. 1869. СПб-ие Учен. Ведомости. 1777. Стр. 117.

Соч. и перев. Дмитриева. Разбор M. H. Макарова. Москов. Меркурий 1803, No 10, стр. 56—70. Сочин. и перев. Дмитриева. Разбор Каченовского. Вестн. Евр. 1806, No 8, стр. 278; No 9, стр. 42. Статья гр. Д. Н. Блудова по поводу этой критики, оставшаяся неизданной, напечатана в книге M. A. Дмитриева: «Мелочи из запаса моей памяти», Москва. 1869, стр. 269—278. Басни. И. И. Дмитриева. Статья А. Ф. Воейкова. Цветник 1810, No 10, стр. 106—130. Соч. и перев. И. И. Дмитриева. Разбор. Росс. Музеум 1815, No 2, стр. 170; No 3, стр. 276. Н. Греч. Опыт краткой истории русской литературы. 1822. СПб. Стр. 280. Стихотворения И. И. Дмитриева. Статья А. Ф. Воейкова. Новости Литературы. 1824, No 3, стр. 33—45; No 4, стр. 48. Кн. Вяземского. Несколько вынужденных слов на замечания, напечатанные в литературных листках на известие о жизни и сочинениях И. И. Дмитриева. Сын Отеч. 1824, т. ХС²², стр. 306—312. Стихотворения И. И. Дмитриева. Заметка К. Русск. Инв. 1824, No 11, стр. 43—44. Стихотворения И. И. Дмитриева. Разбор Ф. Булгарина. Литературн. Листки. 1824, I, 59. Из Симбирска. Марта 3-го (о постановке портретов Карамзина и Дмитриева в зале Симбирск. дворянства). Московск. Вед. 1826, No 26, стр. 1014—1015. Отроческие лета И. И. Дмитриева. Незабудочка. Московск. Альман. С. Н. Глинки, на 1827 г. Новое собрание русских анекдотов, изданное С. Н. Глинкою. Москва. 1829. Притчи или Езоп у Ксанфа. Комедия-водевиль в 2 д. Соч. Кн. А. А. Шаховского. Подражан. франц. В этой, которая давалась на Москов. сцене в 20-х гг., притчи, басни и апологи, которые говорит Езоп, взяты из сочинений Хемницера, Дмитриева и Крылова. О непринадлежности И. И. Дмитриеву псевдонима И. Д. Современник. 1836, No 2. Кончина И. И. Дмитриева, Ф. Булгарин. Северн. Пчел. 1837, No 267, стр. 1068; No 268, стр. 1071—1072. Шевырев, С. П. И. И. Дмитриев. Моск. Вед. 1837. Литер. прибавл. к Русск. Инвал. 1837, No 44, стр. 430—434; No 45, стр. 440—442. И. И. Дмитриев. Статья Н. Полевого. Сын Отеч. 1838, ч. V, стр. 77. Перепечатана в «Очерке русск. литерат.", его же, 1839, II, 451—482. Н. Греч. Чтения о русск. языке. 2. СПб. 1840. Четверостишие И. И. Дмитриева (в альб. Иванчиной-Писаревой). Москвитян. 1841, II, 356. Четверостишие И. И. Дмитриева на кончину Веневитинова. Москвитянин. 1842, No 4, стр. 2. Н. Сушков. Нечто о Кантате. Москвитянин. 1844, No 11. На стр. 15—16: Письмо Дмитриева к Н. В. Сушкову. Н. Иванчин-Писарев. Поэту говорить о смерти поэта. Москвитян. 1844, No 7, стр. 49. Это — отрывки из писем Дмитриева к Иванчину-Писареву о смерти Веневитинова, В. Измайлова, Мерзлякова и Карамзина. Н. Горчаков. Беседа Карамзина, Дмитриева и великобританского агента Пинкертона у Москов. архиеп. Августина. Литературный вечер (в память Пассека). 1844, стр. 8—15. Митроп. Евгений. Словарь русск. светск. писателей. Т. I. Москва, 1845, стр. 186. Письма Державина к Дмитриеву (1794—1809). Москвитян. 1844, No 10, стр. 1—10. А. С. Стурдза. Воспоминания о Карамзине. Москвитян. 1846, NoNo 9 и 10. Одесск. Вестн. 1847, No 4. Письма Державина к И. И. Дмитриеву и одно его же письмо к первой его супруге. С примечан. Мих. Дмитриева. Москва. 1848. Ник. Мизко. Столетие русск. литературы. Одесса 1849, стр. 197—204. А. Старчевский. Н. М. Карамзин. СПб. 1849. В. А. Жуковский. И. И. Дмитриеву. Послание. Москвитян. 1852, XXI, 6—9. Стурдза: «Беседа любит. русск. слова и Арзамас». Журн. для чтен. воспит. воен. уч. завед. 1852, No 396, стр. 334, 348. И. Ф. Тимковский. Мое определение в службу. Москвитян. 1852, XVII, 126; XVIII, 27. Г. Н. Геннади. Кое-что о русских поэтах. Сборник в память А. Смирдина, т. V², стр. 101—117. (Также отд. оттиск. СПб. 1852). Nouvelle Biographie generale, publie par F. Didot sous la direction de Hoefer. Paris. 1852—57. Письма И. И. Дмитриева, В. А. Жуковского и А. Ф. Воейкова к К. А. Маркевичу. Москвитян. 1853, XII, 11—18. Письмо И. И. Дмитриева к M. Н. Загоскину. Раут. Изд. Н. В. Сушкова, кн. III. Москва. 1854, стр. 315. Справочн. Энциклопедич. словарь Старчевского. СПб. 1855, т. ²V, стр. 118—119. С. П. Жихарев. Дневник чиновн. Отеч. Зап. 1855, No 4. Письма А. Мерзлякова, К. Батюшкова, Г. Державина, гр. Хвостова, И. Дмитриева и друг. к Н. Ф. Грамматину. Сообщ. В. А. Борисовым. М. Н. Лонгинов. Путешествие N. N. в Париж и Лондон. 1807. Современ. 1856, VIII, 141—147. Библ. Зап. 1859, No 11, столб. 321—326. С. П. Жихарев. Записки современника. С 1805 по 1819 г. Ч. ². Дневник студента (с 1805 по 1807). СПб. 1859. Письма Милонова к Грамматину. Библ. Зап. 1859, No 10, столб. 295, 296, 300, 301, 303. Записки А. А. Кононова. Библ. Зап. 1859, No 10, столб. 307. Письмо И. И. Дмитриева к бар. Дельвигу (1826 г.). Русск. Правда, альман. на 1860, стр. 73—75. К. Ф. Калайдович. Записки важные и мелочные. Летоп. русск. литер. и древн., т. III, стр. 114. Письма разных писателей (в том числе И. И. Дм-ва). Русск. Правда, 1860. Киев, стр. 67—104. Мих. Дмитриев. Заметка на одно место из «Зап. Державина». (О генерал-прокурорстве Дмитриева). Москов. Ведом. 1860, No 69, стр. 539. В. Золотов. Духовные стихотворения разных сочинителей. СПб. 1861. (Тут краткая биография И. И. Дмитриева). Очерки русской литературы Перевод сочинения Кенига: Literarische Bilder aus Russland. СПб. 1862, стр. 50—62. M. H. Лонгинов. Материалы для полного собрания сочинений И. И. Дмитриева. Pусск. Арх. 1863. Изд. 1-е, столб. 710—720; изд. 2-е, столб. 898—910. Его же. Дополнение. Там же, 1864. Изд. 1-е, столб. 1251; изд. 2-е, столб. 1162—1166. Восемь старинных стихотворений Дмитриева, Хвостова, Крылова и Пушкина. Русск. Арх. 1863, стр. 874—879. Дмитриев, И. И. Послание к Арк. Ив. Толбузину. Надпись к егерскому дому. Русск. Арх. 1863, стр. 894—895. Мих. Дмитриев. В редакцию Русск. Ведом. (О попечительстве Дмитриева и Карамзина). Русск. Ведом. 1864, No 128, стр. 5—6. (Ответ Погодина см. там же, No 131). П. Иванов. Опыт биографий Генерал-прокуроров и министров юстиции. Журн. Мин. Юстиции. 1864, No 2, стр. 117—137. Материалы для биографии И. И. Дмитриева и Н. В. Гоголя. Северн. Почта. 1865, No 277, стр. 1107. П. Щ. О записках Дмитриева. Русск. Вестн. 1865, No 10. Возражение на эту статью Ф. Дмитриева. Газ. Москва. 1867, No 21. В. И. Григорович. Несколько слов в память друзей Карамзина: Дмитриева, Языкова, Валуева и Панова. СПб. Вед. 1866, No 332. Письма от разных лиц к И. И. Дмитриеву. Русск. Арх. 1866, NoNo 11—12. Письмо Н. П. Рязанова к И. И. Дмитриеву. Русск. Арх. 1866, NoNo 8—9, стр. 1331—1336. Литературная интеллигенция ХVIII стол. Взгляд на мою жизнь. И. Дм-ва. Искра. 1866, No 47. М. Погодин. Н. М. Карамзин, по его сочинениям, письмам и отзывам современников, 2 ч. Москва 1866. Письма разных лиц к И. И. Дмитриеву. Русск. Арх. 1866, столб. 1616—1730. Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. С примеч. Я. Грота и П. Пекарского. Изд. Имп. Ак. Н. СПб. 1866. Рецензия на книгу И. И. Дмитриева: Взгляд на мою жизнь. Книжн. Вестн. 1866, NoNo 18—19, стр. 367—372. П. Щ. (Щебальский?). О записках И. И. Дмитриева. Русск. Вестн. 1867, No 10. Возражение Ф. Дмитриева на эту статью. Москва, 1867, No 21. Письма 1806—1823 гг. И. И. Дмитриева к А. И. Тургеневу. Русск. Арх. 1867, No 7, стр. 1072—1138. Неизданные шуточные стихотворения И. И. Дмитриева. С объяснениями M. H. Лонгинова. Русск. Арх. 1867, NoNo 5—6, стр. 981—990. Воспоминания В. И. Панаева. Вестн. Евр. 1867, NoNo 3 и 4. Письмо А. И. Тургенева к И. И. Дмитриеву. Русск. Арх. 1867, 639—670. Поправка к ним, стр. 992. Из записок генерал-адъют. Гр. Е. Ф. Комаровского. Русск. Арх. 1867, стр. 230 (Ложный донос на Дмитриева при Имп. Павле ²). Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу. Русск. Арх. 1867, стр. 798—799. (Отзыв о Дмитриеве, как министре). Свербеев, Д. Воспоминания о П. Я. Чаадаеве. Русск. Арх. 1868, стр. 987 (Дмитриев первый посетил Чаадаева в опале). Письма 1803—1836 гг. И. И. Дмитриева к Д. И. Языкову. Русск. Арх. 1868, No 7—8, стр. 1081—1102. Письма к И. И. Дмитриеву Д. В. Дашкова и Кн. П. А. Вяземского. Русск. Арх. 1868, NoNo 4—5, стр. 583—658. М. Погодин. Вечер у И. И. Дмитриева. Русск. Арх. 1868, NoNo 7, 8 и 11. В. Кеневич. Библиографич. и историч. примеч. к басням Крылова. СПб. 1868. В. Малиновский. Еще о Гр. Дмитриеве-Мамонове (его письма к И. И. Дмитриеву и Кн. Д. В. Голицыну). Русск. Арх. 1868, No 6, стр. 962—969. Отзыв Кн. П. А. Вяземского об И. И. Дмитриеве. Русск. Арх. 1868, столб. 1836. В — в, Ал. Дмитриевы. Сборн. историч. и статистич. материал. о Симбирск. губ., на 1868: «Биографич. очерк некотор. замечат. уроженц. Симбирск. губ.". M. A. Дмитриев. Мелочи из запаса моей памяти. Изд. 2-е. Москва. 1869. Исправл. и дополн. (1-е вышло в 1854 г.). Письмо И. И. Дмитриева к Г. И. Спасскому. Чтен. в Общ. Ист. и Древн. Росс. 1869, III, 232. Письма И. И. Дмитриева к В. А. Жуковскому. Русск. Арх. 1870, столб. 1691—1703. Письма В. А. Жуковского к И. И. Дмитриеву. Русск. Арх. 1870, столб. 1703—1711. Записки, мнения и переписка адм. А. С. Шишкова. Берлин, 1870, ч. II, стр. 345—361: переписка Шишкова с Дмитриевым. Письма И. И. Дмитриева к В. А. Жуковскому. Русск. Арх. 1871, стр. 409. Неизданные рукописи П. Я. Чаадаева. Вестн. Евр. 1871, XI, 330. Письма А. Е. Измайлова к И. И. Дмитриеву. Русск. Арх. 1871, 961. А. Муравьев. Знакомство с русск. писателями. Киев. 1871. Кн. И. М. Долгоруков. Капище моего сердца. Чт. в Общ. Ист. и Древн. Росс. 1872, ²V, 138—139 (очень неблагоприятный отзыв). Записки А. Л. Витберга. Pусск. Стар. 1872, ², 24—25; II, 159. Записки С. Н. Глинки. Вестн. Европы. 1872, IX, 256. В память Гр. М. М. Сперанского. СПб. 1872, стр. 627. Записки И. Ф. Тимковского. Русск. Арх. 1874, No 6. Е. Д. Желобужский. Русская басня в жизнеописаниях ее главнейших представителей. Изд. 2-е. Москва, 1874. Зап. И. Ф. Тимковского. Русск. Арх. 1874, No 6. Болотов. Памятник протекших времен. Москва. 1875, стр. 13. (Сообщается, что у Дмитриева был сын). Гр. Геннади. Справочный словарь о русских писателях и ученых. Берлин. 1876, т. I, стр. 308—310. (Тут и библиография). Н. В. Гербель. Русские поэты в библиографиях и образцах. Изд. 2-е. СПб. 1880, стр. 94—101. О честности Дмитриева. Русск. Стар. 1881, XXXII, 190. Из жизни русских писателей. Рассказы и анекдоты. СПб. 1882, стр. 32—37. Дубровин. Письма главнейших деятелей в царств Имп. Александра ² (1807—1829). СПб. 1883, стр. 99. П. Загарин. В. А. Жуковский. Изд. 2-е. Москва. 1883, стр. 8, 12, 15, 16, 116, 120, 186, 203, 205, 222, 233, 246, 248, 460, 473, 567. Полное Собр. Соч. Кн. П. А. Вяземского. СПб. 1883, т. VIII, стр. 41—43, 56, 58, 71, 72, 97, 120, 121, 125, 134, 165, 174, 190, 191, 236, 273, 274, 310, 324, 326, 333—334, 345, 346, 347, 401, 413, 427, 456, 503. С Шевырев. Ист. Русск. Слов. Изд. 2-е. 1887, т. ², стр. 61. (О библиотеке И. И. Дмитриева). Соч. К. Н. Батюшкова. Изд. П. Н. Батюшкова. СПб. 1887. А. В. Арсеньев. Словарь писателей средн. и нового периода русск. литер. СПб. 1887, стр. 136—137. И. А. Бычков. Бумаги A. A. Краевского. СПб. 1893, стр. 6. Письма Н. М. Карамзина к Кн. П. А. Вяземскому. 1810—1826. СПб. 1897, стр. 2, 39, 80, 119, 121, 122, 123, 132, 133, 136, 138, 141, 170, 178. Флоридов. Дмитриев. И. И. Энциклопедич. словарь Ефрона, т. X, стр. 779—780 Воспоминания Ф. Ф. Вигеля. Сочинения В. Г. Белинского, ч. ², стр. 60—61; ч. II, стр. 96; ч. VIII, стр. 122—123. Сочинения Г. Р. Державина. Изд. Имп. Акад. Наук. Чулицкий: «И. И. Дмитриев» (Ж. M. Н. Пp., 1901).

IV. Произведения И. И. Дмитриева, положенные на музыку.

Вылетала голубица на долину. Музыка Жучковского. Лирическ. альб. на 1832 г. Стонет сизый голубочек, Музыка Жучковского. Там же. Романс. И. И. Дмитриева. Музыка А. Н. Верстовского. Музык. альб. А. Н. Верстовского на 1827 г.

V. Портреты И. И. Дмитриева.

Собр. образц. русск. сочин. и перев. в стих. и прозе. Изд. 2-е. СПб. 1824. Современники. Издание Гиппиуса, 1824, тетр 4. Деятели русской литерат. Иллюстрация 1861, No 155.

VI. Переводы сочинений И. И. Дмитриева на иностранные языки.

Pisma rozne Wierszen. i proza. Wilno. Издав. О. H. Литвиновским, 1811—1817. Тут помещены переводы сочинений русских писателей, в том числе и Дмитриева. В 1810 г. «Ермак» Дмитриева переведен был на франц. язык профессором Авиатом (см. Цветник, 1810, No 10, стр. 111). La femme a la mode, conte en vers. Trad. du russe par d'Inocourt. St. Ptrsbrg. 1813. То же. 1825, 8°. В книге Бауринга: Русская Антология находится перевод и некоторых стихотворений И. И. Дмитриева. Emile Dupre de Saint-Maure. Anthologie russe. Paris, 1823, стр. 1—18 (с критико-биографич. заметкой). Apologi cztеro-wierszowe. Z. Ross. В. Reutta. St. Ptrsbrg. 1827, 12°. Ermac. poeme, mis en vers francais par A. Hainglaise. St. Ptrsbrg. 1829, 8°. Iermac. Tlomaczenia B. Reutta. St. Ptrsbrg. 1830. Galitzine, Pr. Em. Mich. Ivan Nikitenko, le conteur russe. Fables, historiettes et legendes. Paris, 1842. Mestscherski, Elem. Les poetes russes. Paris 1846, т. ², стр. 105—133. Guibal, A. Le serpent et le ver luisant, paraphrase d'un fable de Dmitrieff. L'Artiste Russe, 1847, 1-er vol. 12-eme livraison. A. Кончеянц. Собрание русских басен Крылова, Дмитриева и Хемницера, перевед. на армянский яз. Москва, 1849.

Дмитриев, Иван Иванович

д. т. с., писатель; чл. Госуд. Сов. с 1 январь 1810 г.; сенатор 10 октябрь 1760, † 3 октябрь 1837 г.

Дмитриев, Иван Иванович

сатирическ. писатель; † 20 февраль 1867.

Дмитриев, Иван Иванович

[1760—1837] — поэт и баснописец. Служил при дворе; при Павле I был обер-прокурором сената, при Александре I — министром юстиции.

Литературная деятельность Д. не имеет особого значения, хотя в свое время он пользовался большой популярностью. Помимо лирических стихотворений и обычных для того времени придворных од и посланий («Глас патриота на взятие Варшавы», «Стихи на высокомонаршую милость», «Песнь на день коронования» и т. п.), Д. написал четыре книги басен (68 басен), которыми первоначально и обратил на себя внимание. В них он является одним из последних представителей той дидактической струи в русской дворянской литературе, которая определилась еще при Сумарокове. Кроме того он один из первых пытался привить литературе элементы народной поэзии и написал ряд песен в «народном духе», из которых одна была очень популярна («Стонет сизый голубочек, стонет он и день и ночь; миленький его дружочек отлетел надолго прочь» и т. д.). Наконец Д. был известен и как сатирик и юморист, чрезвычайно поверхностный. Помимо эпиграмм особенно ценилась его сатира «Чужой толк», направленная против тогдашних напыщенных одописцев, цель которых: «...награда перстеньком, нередко сто рублей, иль дружество с князьком» [что впрочем не мешало Д. самому писать такие же оды, как напрель написанные в один год с сатирой «Чужой толк» (1794) — «Стихи на победу графа Суворова-Рымникского, одержанную над польскими войсками, когда он в три дня перешел семьсот верст»], и сказка «Модная жена» (о «моднице», обманывающей мужа). Поэзия Д. питается психологическими переживаниями среднепоместного дворянства (мотивы созерцательности и меланхолии, отчужденности от света и тяги к патриархальному укладу). «Итак, еще имел я в жизни утешенье внимать журчанию домашнего ручья, вкусить покойный сон под кровом, где родился, и быть в объятиях родителей моих» («К друзьям моим»). Эта настроенность, равно как и участие Д. в реформе стиха и литературного яз., сближает Д. с вождем поместного сентиментализма, Карамзиным (см.). Однако интимная лирика часто заглушается в творчестве Д. перепевами придворной оды («Освобождение Москвы») и аристократической поэзии («Видел славный я дворец»). Смешение стилей объясняется неспособностью Д. противостоять этим чуждым литературным традициям. Гораздо более уверенно прошел по этому пути десятилетием позднее Жуковский (см.).

Библиография: I. Лучшее издание: Сочин. Ив. Ив. Дмитриева, 2 тт., ред. и примеч. А. А. Флоридова, СПб., 1893 (приложение к журналу «Север» за 1893). Кроме этого изд., сочин. и переводы Д. выдержали раньше 6 изданий. Позднее были опубликованы письма Д. к Вяземскому (СПб., 1898) и другие («Русская старина», 1903, XII).

III. Mезьеp А. В., Русская словесность с XI по XIX сг. включительно, ч. 2, СПб., 1902.

Дмитриев, Иван Иванович (баснописец)

— известный баснописец; род. 10 сентября 1760 г. в имении отца, селе Богородском, Симбирской губернии, Сызранского уезда; умер 3 октября 1837 г. в Москве. На 8-м году он был отдан в пансион, сперва в Казань, а затем в Симбирск, где ученье его ограничивалось только первыми правилами французского и немецкого языков. На 11-м году Д. был взят из пансиона и дальнейшее образование продолжалось под руководством его родителей. Бунт Пугачева заставил его отца со всем семейством переселиться в Москву, в которой Д. пробыл два года. Тут он был свидетелем казни Пугачева, описание которой, оставленное им в его записках («Взгляд на мою жизнь»), было впоследствии внесено Пушкиным в «Историю пугачевского бунта». На 14-м году Д. отправился в Петербург на службу в гвардейский семеновский полк и вскоре принялся сочинять стихи. Первые его опыты «в рифмовании» были так слабы, что автор сам их уничтожил. Дружба с одним из сослуживцев, Ф. И. Козлятевым, человеком прекрасно образованным и большим знатоком литературы, стала для Д. «эпохой», с которой он «начал выбираться на прямой путь словесности». Пользуясь обширной библиотекой и указаниями Козлятева, Д. основательно ознакомился с произведениями всех лучших писателей французской литературы, а также и с римскими и греческими классиками во франц. переводах. Вслед за тем Д. сблизился с Карамзиным и Державиным. Знакомство с последним, по словам Д., «открыло ему путь к Парнасу»; в доме его он перезнакомился почти со всеми современными писателями. В Карамзине Д. нашел не только друга, но и руководителя в литературных занятиях, советам и указаниям которого безусловно подчинялся. Молодые друзья вскоре выступили на литературное поприще переводами с французского. Вслед зат ем были возобновлены и прерванные опыты «в рифмовании», и в 1791 г. в «Московском Журнале», который издавал Карамзин, появился целый ряд произведений Д., из которых обратили на себя особенное внимание публики и заслужили величайшие похвалы критики его сказка «Модная жена» и песня «Голубок». Последняя тотчас же была положена на музыку и получила самое широкое распространение. Вслед за «Московским Журналом» Карамзин приступил к изданию «Аглаи» и «Аонид», в которых Д. также принял участие. 1794 г., по собственным словам Д., был для него самым «пиитическим годом». В этом году написаны лучшие его произведения: сказки — «Воздушные башни», «Причудница», оды — «К Волге», «Глас патриота на взятие Варшавы», «Ермак» и сатира «Чужой толк», сразу доставившие ему почетное место среди современных ему поэтов. В 1795 г. вышло первое издание его стихотворений, под заглавием «И мои безделки». В том же году Д. приступил к изданию песенника, в который вошли как его собственные песни, так и песни других поэтов, и который вышел в 1796 г., под заглавием: «Карманный песенник, или собрание лучших светских и простонародных песен». В конце 1796 г. Д., по собственному желанию, был уволен в отставку, с чином полковника. Он собирался представиться импер. Павлу и принести ему благодарность за производство в чин, как вдруг в день Рождества Христова, рано утром, к Д. явился полицеймейстер и отвез его во дворец, где он встретил своего сослуживца штабс-капитана Лихачева, также только что уволенного в отставку. Вскоре вышел император, который объявил им, что вследствие анонимного доноса, будто они злоумышляют на его жизнь, он приказал до отыскания доносителя содержать их под арестом. Нелепость доноса выяснилась через 3 дня, и случай этот имел самые благоприятные последствия для Д. Вызванный в 1797 г. в Москву на коронацию Павла I, он был осыпан милостями государя и получил звание товарища министра в новоучрежденном департаменте удельных имений. В том же году он был переведен обер-прокурором 3-го департамента сената, а в следующем пожалован в действительные обер-прокуроры. В 1799 г. Д. вышел в отставку, награжденный чином тайн. сов., и переселился в Москву. В течение 7-летнего пребывания его в отставке, кроме нескольких басен и стихотворений (между прочим «Путешествия N. N. в Париж и Лондон», небольшого шуточного стихотворения, написанного по поводу предполагаемого отъезда В. Л. Пушкина за границу), им не было написано ни одного крупного произведения. Выпуском в 1805 г. первого полного собрания своих сочинений Д. закончил свое литерат. поприще и с этого времени не писал уже ничего нового. В 1806 г. он назначен сенатором, причем ему поручено было обревизовать действия губерн. начальств по исполнению высочайшего манифеста о наборе земского ополчения. В 1808 г. Д., по повелению императора, ревизовал Рязанскую и Костромскую губ., а в 1810 г. был почти одновременно назначен членом государственного совета и министром юстиции. Вступив в управление министерством, Д., по собственным словам в его Записках, «при первом же обзоре увидел, что многого не достает к успешному ходу этой машины». Излишние инстанции, проволочка дел, состав чиновников, совершенно не подготовленных к службе — все это, по мнению Д., требовало коренного изменения. «Обращая особенное внимание к сенату, — говорит Д. в своих Записках, — долженствующему быть образцом для прочих судилищ, я горел желанием охранить его достоинство, возвратить ему прежнюю важность». Но предположенным Д. реформам не суждено было осуществиться. Встреченные неодобрительно, они, по случаю начинавшейся войны 1812 г., были отложены на некоторое время. Начавшиеся вскоре служебные неприятности заставили Д. оставить службу. В 1814 г. он был уволен в отставку и в том же году уехал в Москву, где с 1816 по 1819 г. состоял председателем комиссии для оказания помощи жителям Москвы, пострадавшим от нашествия французов. Исполнив это последнее поручение императора Александра I, за успешное выполнение которого он был награжден чином действ. тайн. сов. и орденом Владимира I степени, Д. окончательно оставил служебную деятельность. Последние годы своей жизни Д. провел почти безвыездно в Москве, отлучаясь лишь на короткое время на родину, и в 1836 г. посетил Дерпт, куда ездил к семейству Карамзина. С живым интересом следил он за новостями современной литературы, посещал научные и литературные общества, пополнял свою богатую библиотеку, вел деятельную переписку со всеми лучшими представителями нашей литературы и составил записки, дающие богатый материал для знакомства со многими современными ему лицами и событиями, в особенности же с литературой того времени. Они были изданы уже после его смерти, в 1866 г., под загл. «Взгляд на мою жизнь».

Басни и сказки Д., хотя они почти все переведены с французского, считались лучшим украшением его литературного венка, чему сильно способствовали внешние их качества — легкий язык, свободная и плавная версификация. Настоящим уделом его таланта была, несомненно, сатира. Сатирическое направление видно во многих его произведениях, но особенно резко оно выразилось в «Чужом толке». Сатира эта была вызвана распространившейся тогда страстью писать оды. Осмеивая одописцев, Д. имел в виду не Ломоносова или Державина, а их многочисленных подражателей, из которых большинство не только не обладало поэтическим дарованием, но даже не понимало, в чем заключается сущность поэтических произведений вообще. Историческое значение сатиры Д. громадно. Она уничтожила страсть писать оды и содействовала упадку ложноклассического направления в лирической поэзии. Не меньшей известностью пользовались и его мелкие стихотворения — эпиграммы, эпитафии, надписи к портретам и, наконец, сентиментальные романсы, так пришедшиеся по вкусу эпохи. Стараясь освободить стихотворный язык от тяжелых и устарелых форм, придать ему легкость, плавность и привлекательность, Д. явился преобразователем русского стихотворного языка. В этом отношении в истории литературы имя Д. стоит наряду с именем Карамзина, преобразователя прозаической речи.

Изданий сочинений Д. с 1795 г. по 1893 г. было семь. В 1825 г. вышла небольшая книжка его «Апологов в четверостишиях», из которых большая часть были переведены из Mollevaut. Затем с 1798 г. по 1893 г. было пять изданий его «Басен, сказок и апологов» (последние присоединялись с издания 1838 г.).


Все биографии русских писателей по алфавиту:

А - Б - В - Г - Д - Е - Ж - З - И - К - Л - М - Н - О - П - Р - С - Т - У - Ф - Х - Ц - Ч - Ш - Щ - Э - Я


Десятка самых популярных биографий:

  1. Биография Пушкина
  2. Биография Лермонтова
  3. Биография Булгакова
  4. Биография Гоголя
  5. Биография Есенина
  6. Биография Достоевского
  7. Биография Чехова
  8. Биография Маяковского
  9. Биография Евтушенко
  10. Биография Даля







 
сopyright © 2006-2016
red @ slovo.ws